21.10.2019

Абель Феррара: «Мой новый фильм вдохновлён Булгаковым, Солженицыным и Джеком Лондоном»

Максим Заговора
автор
Максим Заговора

«Томмазо» Абеля Феррары — один из лучших фильмов года, который при этом, кажется, так и не выйдет в прокат. История практически автобиографична. Главный герой, американский независимый режиссёр, победивший наркозависимость и алкоголизм, перебирается жить в Рим — всё, как и сам Феррара. Жену Томмазо играет спутница Феррары Кристина Кириак, их дочь — дочь Томмазо. На единственном показе в Петербурге, состоявшемся в рамках фестиваля Amfest, с режиссёром поговорил Максим Заговора: о кино как форме исповеди, семье, русской литературе и Уиллеме Дефо.

— Итак, господин Феррара, знаете ли вы, что ваш фильм, «Томмазо» в России называется иначе? Не «Томмазо».

— Правда?

— Да, он называется «Томас» (сейчас фильму вернули оригинальное название — он снова «Томмазо». — Прим. ред).

— Что ж, окей…

— Но это же странно, согласитесь? Мы понимаем, что Томас — это, видимо, настоящее имя персонажа Уиллема Дефо. Но он, будучи американцем, перебирается в Италию, начинает учить язык и хочет, чтобы его называли…

— Да, чтобы его называли Томмазо, конечно. Но ты понимаешь, так часто происходит с фильмами при переводе. Как только ты начинаешь заниматься языком — у тебя тут же начинаются проблемы. А как вообще можно перевести его, Уиллема, сложности с итальянским? То есть при переводе на русский или любой другой язык возможно ли отразить эту двуязычность фильма? Понимаешь, о чём я?

— Да, но я всё же немного о другом. Его желание стать итальянцем, почувствовать себя своим — это сюжетообразующий момент. Он учит язык и хочет, чтобы его называли Томмазо.

— Да-да, он хочет быть Томмазо.

— И вы называете ваш фильм «Томмазо», а русские дистрибьютеры такие: нет-нет, сеньор Томмазо, вы всё ещё Томас, вы не итальянец, не обольщайтесь. Ну то есть они дают фильму новый смысл.

— Ну… Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет…

— Я же прав, что это беспрецедентно личное кино для вас? То есть, знаете, у кого-то есть психоаналитик, у кого-то священник для исповеди, а у вас есть вы сами и камера, чтобы рассказать о себе.

— Слушай, ну да, моя биография действительно стала основой для этого фильма, но это не фильм обо мне. Точнее, этот фильм в той же степени обо мне, что и любой другой мой фильм. Понимаешь?

— Да, но здесь…

— Особенно когда я сам пишу сценарий. Если я сажусь за сценарий — значит, это сценарий обо мне.

— Но тут вы снимаете…

— В метафорическом смысле или нет.

— Но тут вы снимаете в роли жены героя свою жену…

— Она мне не жена вообще-то. Кристина — актриса.

Кристина Кириак:

Мы встретились, когда он снимал «Пазолини», пять лет назад. Это был мой первый опыт на площадке, у меня была роль на минуту, кажется. Но зато какая: я была богиней плодородия. Типа того. Мне очень понравилось, я влюбилась в людей вокруг, и, конечно, меня шокировал Абель. Своей страстью, своей энергией. Я сказала себе: никогда не видела такого человека. И он заметил меня. Он понял меня всю за мгновение.

— Мы же не прячем камеры. Понимаете? Мы не ставим в своём доме скрытые камеры и не снимаем свою жизнь. Это не синема верите. Это художественный фильм.

— Да, но по какой-то причине вы же выбрали именно её. Кристину. И вашу дочь на роль дочери.

— Да я мог бы найти и других актрис, которые бы играли моих близких. Я мог бы найти актрису, чтобы она сыграла мою дочь. Но какой в этом смысл?

Кристина Кириак:

Это было очень странно, очень тяжело, и мне очень непросто смотреть этот фильм до сих пор. Но у меня были прекрасные учителя: Абель, Уиллем, оператор Питер Зайтленгер. Все они помогали мне. Они понимали, что я не актриса, никогда не училась этому. Хотя Абель называет меня актрисой, возможно, потому что так удобнее. Но я не считаю себя актрисой, конечно. Я просто жила перед камерой. Это была я.

— В чём был бы смысл? Я снимаю картину о режиссёре и его семье, которые живут в Риме. Моя жена — актриса. Точнее, Кристина — актриса. Знаете, грань между актёрской игрой и жизнью тоньше, чем кажется. Что такое актёрство? А жизнь? В «Томмазо» у нас был сценарий, понимаешь? Это художественный фильм, хотя прежде я снимал и документальные. Повторю вопрос: в какой момент актёр перестаёт быть личностью и становится актёром? Уиллем в фильме ведёт курсы актёрской игры. Он говорит об этом. На кого-то достаточно навести камеру — и он уже играет. Но перестает ли он быть собой? Ещё раз: у нас в фильме был сценарий. Это не док о моей жизни. Иначе я бы сам сыграл главную роль.

— Да, но мы же смотрели «Живьём во Франции» не так давно.

— Это документальный фильм!

— Да-да, и это автопортрет. А теперь вы сняли «Томмазо», и волей-неволей смотришь на них как на… дилогию о вас.

— Да, я понимаю, но повторю: каждый мой фильм — это фильм про меня. О ком мне ещё снимать? Понимаешь? И ещё про личное. Всё личное я оставляю на старте. Это трамплин, с которого начинается персонаж. Но Томмазо — это не я. И Томмазо — не Уиллем. Томмазо находится вне любого из нас.

— Да, но сложно всё-таки игнорировать схожесть ваших биографий.

— Пожалуй, там много биографических перекличек, но, поверь, фактов из биографии Уиллема там тоже немало. Это основа, но не больше. Понимаешь? Чем крепче уверенность в ногах — тем выше можно прыгнуть. Тем дальше можно выпрыгнуть, понимаешь? Тем больше ты можешь достичь.

Кристина Кириак:

Томмазо совершенно не похож на Абеля. И на Уиллема не похож. Да, мы взяли много из своих жизней. Поступки, места, но не героев. Томмазо сам по себе. Он другой мужчина. Поэтому, думаю, Абелю было интересно наблюдать за моими отношениями с ним. За отношениями Уиллема со мной. То есть я была поставлена в неожиданные условия.

— Я хотел всё же, завершая эту тему, сравнить вас с персонажем Дефо, если вы не против.

— Конечно. Вперёд.

— Вы в целом довольны собой? Или, как Томмазо, не любите себя?

— Ты считаешь, что Томмазо себя не любит?

— Мне кажется, конечно.

— С чего бы?

— Ну именно в этом его несчастье.

— Это тебе кажется, что он несчастлив. Потому что ты из Петербурга, очевидно, у вас все несчастливы, не то что в Риме. Послушай, у него прекрасный дом, прекрасная дочь, красивая молодая женщина.

— К которой он сгорает от ревности.

— Да нет, он не ревнив. Точнее, я в этом не уверен. Он режиссёр. Он работает, он не в коме. Хотя мог бы. Он справился со своим прошлым из болезней, алкоголя и наркотиков. Мне кажется, Томмазо есть за что быть благодарным. Ему не приходится работать в офисе, он занимается любимым делом.

— Всё так. Он завязал с плохими привычками, он выглядит здоровым, но вам кажется, что он на самом деле счастлив?

— А кто на самом деле счастлив? И что такое счастье? Чего ты ждёшь от своей жизни? Что тебе на самом деле надо от неё? Чего ты ждешь от людей вокруг? И чего они ждут от тебя?

— Так а чего он ждёт от самых близких людей? Подчинения? Он ведь не готов довериться им и доверить хоть что-то.

— Ха-ха-ха! Это было неплохо.

— А что такого смешного?

— Это круто, конечно.

— А что не так-то?

— Да, он хочет быть главой семьи. Но ему не повезло с семьёй, он перебарщивает. Ха-ха!

Кристина Кириак:

Конечно, у нас происходят похожие споры, но что делает моя героиня, когда Томмазо настаивает на чём-то? Я смеюсь и ухожу. Именно. Так и происходит, это похоже на игру, но после этих игр мы всё равно вместе.

— Ладно, самое время поговорить о вашем понимании семьи. Как вы видите функции мужа, жены…

— Всё зависит от традиции, в которой вы живёте.

— Ну для вас, конечно.

— Что именно для меня?

— Ну, вы готовы к… равноправию, назовём это так.

— У меня нет выбора. Точнее, я его сделал, когда вступил в отношения с Кристиной. Поговорите с ней, она многое может об этом рассказать. А потом, когда у вас появляется ребёнок, вы посвящаете всю жизнь ему. Вы можете как угодно распределять роли, но главная роль — его. Не думаю, что существует идеальная схема человеческих отношений. Она меняется чуть ли не каждый день. Моя дочь растёт, она взрослеет каждый день и становится всё более независимой. Мне остаётся только принимать это. Самой большой глупостью было бы думать, что главное в ней — это то, что она моя дочь. Нет, она прежде всего человек. То же самое с Кристиной. Повторюсь, мы не женаты, но если бы и были, что это меняет? Она перестаёт быть Кристиной, а становится моей женой? Понимаешь? Каждый день — это выстраивание отношений заново. Это попытка понять друг друга. Понимаешь? Мы растём вместе, мы принимаем друг друга.

— Да, а Томмазо не может смириться с желанием жены быть независимой.

— Это он так думает. Ему кажется, что она хочет быть такой. Понимаешь? Пожалуй, именно об этом мой фильм. О реальности и о том, что мы под ней подразумеваем.

— Окей…

— Он не может нести ответственность за её счастье.

— Не может?

— Не может. А она не может быть ответственна за него. Это вопрос взаимоотношений с миром. Сперва надо разобраться в себе. Кто ты? Чего ты хочешь? Можешь ли ты стать лучшим из возможных партнеров? Лучшим мужем? Это не только вопрос семейных ролей. Любых отношений. Со студентами в актёрском классе, с актёрами на съёмочной площадке. Мы все очень разные, понимаешь. Нет никаких мужчин и женщин. Каждый человек индивидуален. И в каждом из нас есть баланс, в том числе мужского и женского, если угодно. Неважно, мужчина ты или женщина. Не существует двух одинаковых людей. Не существует общих моделей поведения. Всё довольно запутано.

— Но существует общество, которое направляет вас.

— Это так.

— И оно объясняет наше поведение в зависимости от собственного контекста, от актуальных стереотипов.

— Стереотипы — это всего лишь стереотипы.

— Да, представим, к примеру, что вы сняли «Ангела мщения» сегодня. Он мог бы быть поднят на феминистский флаг.

— Или бы я просто снял другой фильм.

— Томмазо в кадре пишет сценарий вашего будущего фильма, кстати, под названием «Сибирь». Расскажите о нём, название, конечно, очень милое русскому уху.

— «Сибирь» для нас — это метафора изгнания, ссылки. Действие не происходит в Сибири, но оно происходит в условном пространстве Солженицына и Джека Лондона. Пространстве, которое создаётся в воображении. Это фильм про сны.

— «Томмазо» тоже про сны.

— Именно. Томмазо мог бы быть одним из героев. И Уиллем сыграет в картине. Мы пытаемся порассуждать о том же, только через связь с природой и не настолько реалистично, как здесь. То есть, вот, как ты говоришь, «Томмазо» основан в первую очередь на моей жизни, «Сибирь» будет основана на жизни Уиллема Дефо. Он исполнит роль того, кто в некоторым смысле сам по себе — роль Уиллема.

— То есть фильм не о России, как некоторые надеялись. Не о Сибири.

— Ну в каком-то смысле и о России. Он о природе. О темноте. О зиме. Я много обращался к Булгакову, Солженицыну и Джеку Лондону. Вот если ты понимаешь этих писателей, ты поймёшь, о чем кино. Солженицын — это ссылка и ад. Лондон — это Аляска, снега, ездовые собаки.

— Ну как два образа русской зимы. Первая — мороз и солнце, день чудесный, снег, счастливые дети на коньках. Вторая — озноб, прошибающий насквозь холод, темнота, голод.

— Да, именно. Мы используем их оба.

— Это ваш третий приезд в Россию. Пожалуй, вы в целом знаете нашу страну лучше почти любого из американских режиссёров. Вы можете описать Россию в трёх словах?

— Я бы сказал, она интеллектуальна в первую очередь. Непосредственна. И… третье слово… Art Core.

— Хардкор?

— Art Core. То есть это культурное ядро, если угодно. Это то, что всегда было в Европе. Тесная, повседневная связь с искусством. Без всякого показного дерьма, без лицемерия. Я не могу объяснить это в трёх словах, но речь об отношениях с культурой. Что значит культура для русского человека, насколько она влияет на его образ мыслей, на его повседневную жизнь, как она формирует новое искусство. Литературу, кино. Что волнует художников?

— И вам кажется, что это то, что отличает Россию от Запада?

— Не Запада, а Соединённых Штатов. Западная Европа тоже территория культуры. А у Штатов этой культуры нет.

— Даже в Нью-Йорке?

— Нью-Йорку — 300 лет.

— Как и Петербургу. Он даже моложе. Те же триста лет.

— Петербургу всего 300 лет? Тогда не знаю. То есть ты хочешь сказать, что триста лет назад здесь никого не было?

— Ну да.

— Я не верю этому. Никого 300 лет назад?

— Ну да. Император Петр I встал на болото и сказал: «здесь будет город заложён». Здесь никого не было.

— А фермеры?

— Нет.

— Индейцы?

— Нет.

— Ну вообще никто, что ли?

— Нет, ну здесь стояла шведская крепость, здесь были славяне, но городу 300 лет.

— А что насчёт Москвы, ей тоже 300?

— Нет, Москва гораздо старше. Ей скоро будет 900 лет.

— Ну вот, просто в Нью-Йорке я чувствую современность, чувствую, что что-то происходит сейчас, но я не ощущаю культуры, истории. Ты чувствуешь историю в Петербурге.

— Пожалуй, да. Но видите, несмотря на относительную юность, он же был построен итальянцами, с этим взглядом на классическое искусство, конечно.

— Да-да. Это было хорошее решение, вы пригласили правильных ребят. Поэтому я живу в Риме. Как писал Бу́лгаков… Я правильно произношу? Как вы говорите?

— Булга́ков. Михаил Булга́ков

— Ну да, Булга́ков. Так вот, помнишь, дьявол, Воланд, говорит одному из своих приспешников: «Москва — отличный город, не правда ли?» А тот ему отвечает: «Мессир, мне больше нравится Рим».

— А в Нью-Йорк вы часто возвращаетесь?

— Да, довольно часто.

— Когда в последний раз вы были на 42-й улице в Бронксе, где выросли?

— Да, Бронкс — это образ жизни. Мне кажется, что я всё время в Бронксе, если честно. Нет, конечно, я бываю там, но Нью-Йорк для меня… знаешь, как бы тебе объяснить… вот Петербург беднее Москвы. И хорошо. В мире достаточно песочниц для богатых.

— Вы имеете в виду, что Нью-Йорк как Москва?

— Не знаю, Москва выглядит как Манхэттен сегодня, я не был в ней 10 лет, и она о-о-о-чень изменилась. Хотя я, конечно, не живу там, я был просто проездом, понимаешь. Но все бизнес-мегаполисы меняются в одну и ту же сторону. Люди, которые выросли в центре, больше в нём не живут. Бедные выдавливаются богатыми. Все зарабатывают много, а хотят ещё больше. Чтобы платить за свои дорогие квартиры, чтобы есть свою качественную еду. И они работают, работают. Жители Нью-Йорка словно рабы, которые строят пирамиды. Водители такси работают круглосуточно, все перерабатывают. Но всё может измениться в любой момент, может, нас ждёт революция в скором времени, кто знает.

Кристина Кириак:

Я обожаю Москву, мы только что вернулись оттуда. Город в огне! Он просто огненный, как Нью-Йорк несколько лет назад. Она очень крутая, она очень современная. Правда, всё хорошо в меру, для жизни я предпочитаю Рим, конечно.

— Я видел список ваших любимых фильмов. Самый современный из них — «Ран» Акиры Куросавы, он вышел в 1985 году. Что не так с современным кино?

— Да не относись к этим спискам так серьёзно. Кто-то попросил меня назвать любимые фильмы, я назвал. Это фильмы, которые повлияли на меня. Поэтому я вспомнил то, что смотрел раньше. Это не то же самое, что любимые фильмы. Я смотрю много фильмов, много сумасшедших фильмов, я преподаю и смотрю работы своих студентов. Я смотрю картины на стадии производства, так что я вообще не в курсе, вышли ли они. Но в целом мне куда больше нравится читать. Если у меня есть выбор, посмотреть фильм или почитать книгу, я выберу второе. Вот кто я такой.

— Тогда я, конечно, буду совсем банален и спрошу вас про любимых русских писателей.

— Булгаков, Солженицын и Толстой. Я тоже буду банален.

— Интересно, что все они — ХХ век, ну Толстой — XIX и XX. Но не золотой, так сказать, период.

— Ещё мне очень нравится современная писательница, которая работает в документальном жанре.

— Светлана Алексиевич.

— Да. Я встречался с ней. Её книги потрясающие. Очень повлияли на меня.

— Нобелевская лауреатка. Вообще она белорусская писательница, кстати, но, наверное, человек русской культуры. 

Кристина Кириак:

— Я жила в Молдавии — в совершенно другой среде, потом в Европе, потом много путешествовала. Я старалась заниматься творчеством, а это очень освобождает. Это даёт независимость. Я получила опыт, который сейчас передаю своему ребенку. Это здорово.

— Она не говорит по-русски?

— Пока нет. Но в следующем году ей исполнится 5 лет. И я отдам её в русскую школу. Она должна знать этот язык. Я говорю немножко, но делаю слишком много ошибок.

— Что ж, последний вопрос, хотел вам его давно задать из-за вашей картины «4:44 Последний день на Земле». Уверен, что вы задумывались о том, как бы сами его провели. Этот последний день.

— Я думаю, в такой день не стоит ничего менять. Мир схлопнется, и ты ничего с этим не поделаешь.

— То есть для вас это был бы просто обычный день?

— У меня не бывает обычных дней. Каждый — особенный. Я бы просто не переживал из-за того, что он последний. Я бы наслаждался каждой секундой, и я наслаждаюсь, пожалуй.