15.04.2019

Алла Пугачёва. Женщина, которая кино

Алексей Васильев
автор
Алексей Васильев

Пугачёвой — 70. Алексей Васильев поздравляет главную певицу страны, глядя на неё через призму киноэкрана.

Из 17 звуковых дорожек её дебютного альбома «Зеркало души» (1978) только две не являются песнями, созданными и записанными специально для кинофильмов. Об этом информируют подписи под их названиями на конвертах пластинок, а затем — на яблочках дисков. Другое дело, что сами картины — «Баскетболисты», «Повар и певица», «Отважный Ширак» — даже тогда никто не видел, другие же — «Центровой из поднебесья», «Фантазии Веснухина» — если и привлекли к себе мимолётное внимание, то только потому что рекламировались как фильмы «с песнями Аллы Пугачёвой». Многие из них создавались на республиканских студиях — «Таджикфильме», «Арменфильме», «Казахфильме» — а в кино тогда было много волокиты, и пока картину дублировали и дожидались очереди в общесоюзный прокат, Пугачёва уже успевала присвоить и раскрутить песню как свой эстрадный лирический монолог.

Когда летом 1977-го на телеэкранах появился в таджикской киносказке «Отважный Ширак» маленький олух-джинн, который «делал всё кое-как», то для немногих увидевших картины ребят он просто повторял знаменитый шлягер Аллы Пугачёвой, хотя в действительности всё было наоборот. Вся страна уже пела «Звёздное лето», победительницу «Песни-79», а в Польше её знали как «Посвящение Марыле Родович», прежде чем одноимённая армянская кинолента о пацанах, убежавших из пионерлагеря и прихвативших с собой французского мальчика, добрела до экранов страны на новогодние школьные каникулы 1980-го. А песенку проваливших выпускные экзамены повара и певицы из одноимённой таджикской ленты «Если долго мучиться, что-нибудь получится», Пугачёва успела спеть от себя лично и представить на киноэкранах в собственной псевдобиографической киноленте «Женщина, которая поёт», которая именно в силу особенностей проката многонациональной страны успела проскочить на экраны раньше комедии о злоключениях горе-студентов из среднеазиатской республики, для которой изначально сочинялась и записывалась.

Упоминания, что звучит песня из кинофильма, пусть его даже никто не видел, на конвертах пластинок и из уст ведущих ответственных телетрансляций звучали неслучайно, не с целью соблюдения авторских прав или рекламы заведомо провальных кинокартин. Дело в том, что в кино и на эстраде работали разные худсоветы. Одно дело — эстрадная песня: сцена — почти что трибуна, и тут к тексту, с которым обращается к народу исполнитель, свой, высокий и придирчивый счёт. Другое дело — кино. Герой фильма ведь может быть и совсем не положительным персонажем, и песня в его устах — всего лишь его характеристика. Если перед нами комедия, цель такой песенки — сатира. Если детский фильм-сказка — характеристика сомнительной личности, может, даже злодея. Пугачёва особенно много записывала песен для детских фильмов. Их героями были лоботрясы, фантазёры, прогульщики, да хотя бы тот же джинн-олух. Им разрешалось, даже было положено распевать такое:

«Полно вокруг мудрецов, и они всё советуют!
Умру, в конце-то концов, я, наверное, от этого!
Была во все времена, повторяю, я снова и снова,
Такая мудрость нужна только тем, кто рождён безголовым,
А мне, говорю вам я, дана голова своя,
И как мне на свете жить, без вас я могу решить!»

И совсем другое дело, когда это, от всей широты своей души, голоса и победоносного жизненного опыта, распевает «лауреат советских и международных конкурсов, заслуженная артистка РСФСР», чей красно-чёрный балахон на пути от хельсинкских мирных соглашений к своей Олимпиаде вёл нас через череду побед, в том числе таких, вроде фестиваля в Сопоте, где честь страны защищала, выводя её в лидеры, Пугачёва лично. На те пять лет этот балахон врос в нашем сознании по соседству с алым стягом, на котором красовались серп и молот. Однако именно это «Без вас я могу решить!» лауреатка и транслировала, стоило опустить иглу на виниловый край «Зеркала души». А ещё — что «мудрых преподавателей слушал я невнимательно, всё, что ни задавали мне, делал я кое-как». И что «шаман живёт в глухом краю, но я туда билет достану, шаману денег посулю, и он ударит в бубен старый». А традиционный конкурс детских рисунков в еженедельной передаче тети Вали Леонтьевой «В гостях у сказки» шёл под песню «Пусть рисунок на другие не похож, пусть художником не станешь, ну и что ж — ошибайся, сомневайся и рискуй, но всегда и всё по-своему рисуй», и дети не думали, что это поёт горе-рисовальщик Веснухин, дети знали, что так им советует сама Алла Пугачёва.

«Только дети меня и любят», — говорила порой в своих тогдашних интервью Пугачёва, когда её в очередной раз уличали в вульгарности, безвкусице, даже истерике. Ещё бы: с самой высокой трибуны — телеэкрана — она спорила с тем, чему учат в школе с её дисциплиной, единой программой, колхозами, пионерскими речёвками и прочей досадной тратой времени на назойливые до неуместности проявления патриотизма. Даже трюк, которым она пользовалась, чтобы протаскивать свой репертуар, был достоин школьного хулигана: Пугачёву выпускали к микрофону с разрешением киношного худсовета спеть песенку персонажа из детского фильма, а вот подходила к микрофону уже она сама и исполняла эту самую песенку как свой лирический монолог. В нём было много сказочного, того, что так любят дети, — шуты, шаманы, короли — и повторявшийся на все лады, но по сути неизменный навет: живи своим умом, поступай как душе угодно, люби по велению сердца.

Пугачёву нельзя было не услышать ещё и потому, что с телеэкрана она обращалась именно к тебе. То, что она так высоко взлетела и затмила всех, объясняется в том числе и тем, что она первой оценила, что работает в эпоху телевидения. Концертное выступление Пугачевой, в отличие от всех тогдашних наших исполнителей, ориентировано не на зал, а на камеру. Прочие стояли перед зрителями, размахивали руками, обращались глазами к кому-то в публике. Обратите внимание на глаза Пугачёвой во время исполнения «Женщины, которая поёт» на финальном концерте «Песни-78». В зале работают две камеры, ручная — слева от сцены, и большая, на тележке — справа. Забавно порой наблюдать, как она слегка скашивает глаза в бок, чтобы видеть движения той и другой, а потом, заметив, что правая отъезжает и меняет угол, тут же быстро и уже уверенно переводит глаза в её сторону, поворачивается корпусом, протягивает руки вслед отъезжающему объективу — ведь вслед за ним взгляд зрителя отдаляется от её фигуры — чтобы умолять, словно вслед уходящей жизни «Пусть будет мой остаток — путь недальний», нагибается со сцены пророчицей, в невозможном для советского концертного телевидения тех лет ракурсе а-ля Дженис Джоплин нависая над левой, оператор которой подошёл вплотную ко сцене и её каблукам, и в необходимый момент — «Той женщине, которая…» — откидывает волосы и открывает лицо в точности по центру той, что соответствует прямому взгляду телезрителя. Невероятно, но она режиссирует внутрикадровый монтаж прямо во время исполнения песни, не сходя с места.

Она знала о специфике телесъёмки больше других, потому что сразу пошла нарасхват у зарубежного телевидения, где камерами пользовались более гибко и подвижно. На концерте «Голоса друзей», пошедшем в наш эфир в канун майских праздников 1977 года и писавшемся в ГДР, прямо посреди исполнения ею песни на немецком языке «Жизнь может продолжаться и без тебя» оператор вскочил на сцену: страшно интересно смотреть, как Пугачёва сперва просто заигрывает с камерой, а потом, догадавшись, что через её объектив на неё смотрит каждый из многомиллионной аудитории телезрителей, она оборачивается к ней спиной, подавая ладошкой оператору знак следовать за ней, и бросает слова через плечо, что соответствует немецкому тексту. Всё это можно оценить, потому что версия, пошедшая в советский эфир, даёт Пугачеву со статичной камеры, и вся её игра с ручной оказывается как на ладони. Даже на открытии Олимпиады-80 она нимало не заботится о зале: пока кордебалет работает на зал, она, которой должно танцевать впереди, совершенно спокойно убеждает камеру справа от танцоров и зрительного зала, что «просто из года в год нам петь одно и то же, но свой голос сохранить так порой непросто». Возможно, она оставляла в недоумении несколько сотен зрителей в зале, но зато в один и тот же миг входила в дома десятков миллионов, первой создавая в СССР чудо музыкального телевидения. И последний шарик «Звёздного лета», которые она дарила залу «Песни-79» по ходу исполнения песни, доставался камере, к объективу которой она прикручивала надувную игрушку тренированным жестом опытной телевизионщицы.

Стимуляция творческой самостоятельности об руку с освоением прогрессивной технологии — ранняя Пугачёва выглядит гостьей из будущего, идеальным педагогом нашего времени, ходячей утопией из программной статьи нашего времени — «Поколение индиго: вход свободный» Михаила Фридмана. Стали ли дети, росшие на песнях Пугачёвой, поколением изобретателей? Наверняка, оказались поколением, которое, став старшеклассниками и студентами, то есть войдя в самую зрелищную и неопровержимую фазу человеческой жизни — молодость, доброжелательно приняло такой тектонический сдвиг, как крах СССР, многие — как долгожданную необходимость. А разве не конец всякого тоталитаризма есть первый шаг к тому, чтобы перестать трястись, охраняя мир, навязанный в наследство, и начать воплощать мечты о своём собственном; и что есть фантазии, как не альтернативы, то, что не приемлет тоталитаризм?

Свою последнюю песню для детского фильма, «Сирену», Пугачёва записала для картины «Выше радуги». Эта двухсерийная картина, где впервые прозвучал фальцет Преснякова с «Зурбаганом» и много чего ещё, была двухсерийным гимном полёту творческой фантазии начитанных, романтичных и погружённых в свои мечты старшеклассников, которым фильм не отказывал и в праве на любовь, прежде ограждавшуюся у нас грифом «до 16». Хотя картина о головокружительности подростковой свободы создавалась в дебрях непроходимой советской эпохи и не содержала даже отдалённых намеков на какое бы то ни было политическое содержание, над ней легла мифическая тень светлого пророчества, когда за два месяца до её первого показа Горбачёв прочел свой доклад на XXVII съезде КПСС: по телеэфиру разнеслось слово «перестройка», и Пугачёва стала её сиреной.

Миссия была выполнена. Период тепличного созревания подошёл к концу: впереди ждала жизнь на семи ветрах. Необходимость прикрываться масками школьных лоботрясов у певицы отпала — теперь она могла петь от себя лично что угодно. К услугам кино — за исключением пары-тройки новогодних спецпроектов — Пугачёва больше не обращалась.