12.06.2018

Авдотья Смирнова — интервью об «Истории одного назначения»

Максим Заговора
автор
Максим Заговора

Интервью Кино ТВ с режиссёром Авдотьей Смирновой, представившей на 29-м «Кинотавре» «Историю одного назначения»  и взявшей приз за лучший сценарий вместе с Анной Пармас и Павлом Басинским. 

«История одного назначения» Авдотьи Смирновой. История из 1866 года — и чуть ли не самый актуальный русский фильм полтора века спустя. В центре сюжета — реальный эпизод из жизни Льва Толстого: во время написания романа «Война и мир» ему стало известно об инциденте: затравленный писарь Шабунин дал командиру полка пощёчину. Теперь несчастному грозит трибунал и смертная казнь. Толстой берётся защищать подсудимого. Он проиграет дело, юноша будет расстрелян.

— Авдотья Андреевна, объясните мысль, которую вы высказали со сцены на премьере и которая, может быть, главная мысль фильма вообще: «Милосердие выше справедливости». Потому что милосердие выше закона — я понимаю. Но справедливость?

— Я просто считаю, что милосердие — это главная ценность, которая нам заповедована и Христом, и совестью.

— Так а почему они вообще должны вступать в противоречие?

— Ну смотрите: по справедливости всё равно Шабунин виноват, он совершил преступление. Он ударил офицера. Это преступление. По справедливости он должен быть наказан, но по милосердию он не должен быть наказан.

— Когда вы задумывали этот фильм, не было ни дела Серебренникова, ни дела Сенцова. Они начали развиваться в процессе съёмок. Менялась ли из-за этого картина?

— Нет, никак.

— Менялись ли ваши от неё ощущения тогда?

— Вы знаете, одно менялось ощущение: я когда прочла рассказ, не было ещё дела «Седьмой студии». И меня в этой главке поразила невероятная современность. Ощущение того, что это происходит здесь и сейчас. Потом современность очень сильно догнала мои художественные задумки, и получилось сходство, доходящее до публицистичности. Но на написание сценария это не повлияло.

— Когда смотришь синопсис истории, кажется, что главных героев в ней должно быть два: Шабунин и Толстой. Вы заходите с другой стороны, через поручика Колокольцева, почему?

— У нас очень долго не получался сценарий, пока мы строили его на Шабунине и Толстом. Я категорически не хотела делать байопик Толстого. Я не хотела делать кино про Толстого, но и про Шабунина не хотела — потому что тогда ты сразу впадаешь в жанр жития. Потому что это история того, как на Руси становятся праведниками, святыми. И пока мы не поняли, что это история первой любви и первого разочарования, первой любви поручика Колокольцева к старшему товарищу графу Льву Николаевичу Толстому, ничего не получалось. Когда мы поняли, что надо делать через это, вот тогда история сложилась и написалась. Это история взросления, а любое взросление связано с разочарованием, с разочарованием в самом себе. Хотелось рассказать, как человек разочаровывается в самом себе.

— Как развивались отношения Толстого и поручика Колокольцева дальше? Они оба виновны в преступлении. 

— Они общались. Они общались и дружили вплоть до 20-х годов 19 века.

— Как это возможно?

— Ну, во-первых, судя по всему, там была сложная придворная интрига, потому что через год был принят новый военный устав, новая система наказаний, и если бы эта история случилась через год, Шабунин не был бы казнён. И наш исторический консультант Джон Шемякин сделал предположение, которое не кажется мне невозможным: что дело Шабунина понадобилось для того, чтобы сломить сопротивление консервативной партии при дворе, которая не хотела смягчения уставных наказаний. И этот дикий прецедент помог реформаторской партии битву выиграть.

— Это кино литературоцентричное. Герои чуть ли не цитатами из Толстого говорят. Объясните это решение, чего здесь больше, интеллектуальной игры, художественного замысла?

— Ну они не говорят цитатами. Там просто много толстовских мотивов. Он просто писал персонажей со своих знакомых. Соня с Таней спорили всю жизнь, с кого из них списана Наташа Ростова, хотя нам сегодня очевидно, что это сплав двух сестёр, что-то взято от Тани, что-то от Сони, но между сёстрами это носило прямо характер соперничества, доходившего до конфликта. Таня утверждала — это я, а Соня утверждала, что это я. Понимаете? Как можно делать кино, в котором одним из действующих лиц является Толстой, без его мотивов? Без его аллюзий? Это просто невозможно.

— Ваш Толстой — совершенно не тот Толстой, к которому мы привыкли. Не седовласый размеренный мудрец, а дерзкий молодой человек, ввязывающийся в авантюры. 

Дело в том, что вам Толстого испортила советская школа! Как и всем.

— Ну уж мне-то советская школа.

— Да какая разница. Она остаётся в этом смысле советской. Вот портрет, вот старец с бородой в крестьянской рубахе. Дальше — всё. Дубина народной войны, князь Андрей и небо Аустерлица. Темы для сочинений остались те же. Мы все отправлены этим. Мы не помним, что он был молод, что он человек невероятного темперамента, темперамента, который он всю жизнь пытался обуздать. Что он был радикал! Его конфликт с церковью — там Pussy Riot просто богомольные старушки по сравнению со Львом Николаевичем. Вот уж кто сплясал на солее — своей сценой причастия в остроге из романа «Воскресение». Вот так его надо понимать. Он был авангардист, революционер, радикал и панк на самом деле.

— Насколько это дело отразилось на дальнейшей жизни Льва Николаевича? Оно осталось эпизодом или повлияло на его дальнейшую жизнь?

— Он сам говорил, что этот эпизод очень сильно на него повлиял. Думаю, что он повлиял на его приход к радикальному пацифизму. Не надо забывать, что он воевавший армейский офицер, человек, который шёл в бой убивать. В начале жизни, а в конце — абсолютный пацифист, каких не было вообще. Он был, может быть, первым пацифистом, недаром ему писал молодой Ганди. И, конечно же, повлияло это на его ненависть к смертной казни. Что было непредставимым авангардизмом. Мы плохо представляем, до какой степени это было радикально. В смертной казни в мире не сомневался никто, ни один человек. Первым в мире засомневался Лев Толстой. Вы знаете, когда произошла последняя публичная казнь в такой цивилизованной стране, как Франция?

— Ну первым делом приходят времена Робеспьера, но раз вы спрашиваете, наверное, нет. 

— В 1936 году. Совсем недавно! Это публичная казнь! А обсуждать, нужна ли смертная казнь вообще, это в голову никому не приходило, и на Толстого повлияли две вещи. В одном из заграничных путешествий он наблюдал публичную казнь как раз во Франции, как раз на гильотине. И на него это произвело неизгладимое впечатление. И вторая история — дело Шабунина. Лев Толстой считал смертную казнь величайшим преступлением человека против человека.

Больше Кино ТВ — в нашем Telegram-канале. Подписывайтесь!