21.10.2019

Незавершённые похороны: 35 лет назад умер Франсуа Трюффо

Зинаида Пронченко
автор
Зинаида Пронченко

Зинаида Пронченко вспоминает второго по важности мужчину французской «новой волны».

Приводить Франсуа Трюффо к юбилейному знаменателю в 2019 году (35 лет со дня смерти), право слово, неловко. Никакой, даже самой восторженной поэзией мемориальному делу не поможешь. Сегодня, наверное, Трюффо важнее потомкам как человек, а не как пароход. Как критик, а не как кинорежиссёр. Как неотъемлемая и смыслообразующая часть эпохи — лучших лет нашей жизни, пусть и прожиты они другими, теми, кому повезло дышать с «молодыми турками» одним воздухом — Монмартра и Grand Boulevards. О, этот сладкий чёрно-белый воздух, наполненный ритмами джаза, который Мари Дюбуа, Жанна Моро и Франсуаза Дорлеак своими ножками мерили, словно циркулем.

Пример Трюффо, коллеги из пишущего цеха, недруги-режиссёры и друзья-зрители, — нам всем наука. Любви, а также долга и чести и критики чистого разума. Кто ещё кроме Трюффо может похвастаться подобной метаморфозой судьбы: от волчьего билета за принципиальное хамство в адрес «папиного кино» (в 1958-м его изгоняют с Каннского фестиваля как оборзевшего журналиста) — до «Золотой пальмовой ветви», выданной ему уже как автору «400 ударов» лишь год спустя, в 1959-м (фильм-манифест снят на деньги тестя, Иньяса Моргенштерна, Трюффо так поносил родственника в статьях и за глаза, что лучше бы ударил).

Кадр из фильма «400 ударов», реж. Ф. Трюффо, 1959 г.

Конечно, Трюффо не только ненавидел, но и обожал — женщин, детей и великих покойников. Очерёдность неважна. Между Хичкоком и Фанни Ардан или мальчишкой Жан-Пьером Лео и стариной Говардом Хоуксом не было для него большой разницы. Во-первых, как всякий сирота, он до конца дней своих мечтал, чтобы его усыновили. Дамы сердца или мэтры профессии. Во-вторых, он искренне, вслед за Достоевским, верил, что мир не стоит слезинки ребёнка. Сам-то в детстве, в промежутке между смертью бабушки, ставшей его кормилицей в годы Оккупации, и приютившим его Андре Базеном в разгар войны в Индокитае, все глаза выплакал. И домашние музы, и заокеанские учителя и дети, неизменные двойники, будто из сказки о потерянном времени, все они — плоть от плоти его кинематографа и биографии, которые суть одно — веселая карусель искусства, что крутится под сентиментальную музыку жизни, несёт из прошлого в будущее и обратно, никак не давая ощутить себя в моменте.

Да, почти все картины Трюффо вопиюще, намеренно сиюминутны. Пожалуй, лишь поздние «Соседка» и «Последнее метро» статичны по своей природе и немножко сбивают с толку: неутомимого певца лёгкого дыхания и ловца пены дней (она-то и есть истинный жемчуг) за несколько лет до смерти внезапно занесло в академизм. Но ничего, финальное творение «Скорей бы воскресенье» и жить торопится, и чувствовать спешит, как в давнюю пору. Не верится, конечно, что весна священная была, что это произошло наяву, а не приснилось… если бы не Годар, к которому даже сегодня ведут все дороги, кажется, невозможно нам установить связь веков и прислониться к почётной родословной.

Кадр из фильма «Соседка», реж. Ф. Трюффо, 1981 г.

К слову о Годаре, главное их с Трюффо отличие, демаркационная линия, от которой каждый ушёл вглубь истории и не вернулся, — политика. Трюффо никогда не хотелось на настоящую трибуну, на кафедру осаждённой Сорбонны, а идеи, что оттуда произносились, он считал поверхностными и лживыми. В ХХ веке Чаплин для него был важнее Черчилля, политиков он сравнивал с горничными — покрутились по апартаментам, смахнули пыль и себя вместе с ней.

Как бывший критик, сполна реализовавший свои амбиции, шум и ярость ещё в период работы в «Кайе», придя в кино, Трюффо натянул повода. Если и есть эпитет, что ложится идеально на его художественную вселенную, так это — деликатный. И в этом он душою со своим народом. Франция — деликатная страна, она смакует страсти, но никогда не придаёт мирскому слишком большого значения. Любовь и секс и посткоитальная апатия и неминуемое расставание — всё лишь этапы поиска, остановки на пути. Страдания — явно не галльский удел. Тихая грусть — да, нежная болтовня, она же чушь прекрасная — обязательно, но тоска, боль или горечь — это уже моветон, плохо смотрится на экране. Сильно хуже, чем высокая женская грудь, чья обладательница поправляет кружевную бретельку и, выдыхая дым, говорит случайному любовнику: я переспала с вами не потому, что хочу устроить свою жизнь, просто мне очень нравятся мужчины и всё, что с ними связано.

Так и вложившему эту реплику в уста героини «Мужчины, который любил женщин» Трюффо просто нравилось кино и всё, что с ним связано. Снимать, сниматься самому — от череды камео а-ля Хичкок в собственных картинах до полноценной роли у Спилберга в «Близких контактах третьей степени», а также разбирать по косточкам снятое другими — в интервью и киноведческих записках.

Удивительным образом лучше всего объясняют феномен Трюффо некрологи, опубликованные в американской прессе, совершенно безэмоциональные, лишённые какого бы то ни было пафоса тексты, адекватные масштабу и сути bon homme. В особенности один, из Washington Post, его автор не кто-нибудь, а Пол Аттанасио. В сухой, лаконичной манере он перечисляет заслуги усопшего перед искусством и человечеством. Тогда, в 1984-м, ещё можно было писать, не моргнув глазом: «Умер ведущий режиссёр французской “новой волны”», — потому что эта волна не отлила ещё от берега, не стала именем нарицательным, штампом, пустым звуком. А в конце, по всем правилам поминального газетного жанра, Аттанасио сообщает: «Funeral arrangements are incomplete» (похоронные мероприятия не завершены). Гениальный финал для гения, чьё дело не закончится никогда, будет жить и побеждать, отражаясь в глазах всё новых и новых зрителей.