03.04.2019

«Самое безыскусное занятие — актёрство»: 95 лет Марлону Брандо

Зинаида Пронченко
автор
Зинаида Пронченко

95 лет назад родился Марлон Брандо — один из самых желанных мужчин ХХ века и один из эмблемных героев кинематографа вообще. Как сказал один из его биографов, Стефан Канфер: «Есть кино до Брандо и после Брандо, так же как живопись до Пикассо и после Пикассо, литература до Хемингуэя и после Хемингуэя, поп-музыка до и после Синатры». Зинаида Пронченко рассказывает, что это за кино.

Марлон Брандо — бог. Тут не может быть никаких сомнений. Первым это доказал Трумен Капоте в своём эссе для «Нью-Йоркера» «The Duke in His Domain». Почитайте, и на вас тоже сойдёт благодать. В 1957 году Капоте прилетел на съёмки «Сайонары» Джошуа Логана в Киото, Марлон, или Мар (как его называли японские горничные, делившие с ним постель вместо того, чтобы её заправлять), тогда сидел на диете, но за один вечер съел суп, бифштекс, четыре гарнира, двойную порцию спагетти, роллы, пару батонов, салат, сырную тарелку, миску крекеров, три коробки рисового печенья, выпил бутылку саке и остался недоволен, потому что мечтал о яблочном пироге. Капоте не задавал вопросов, он просто смотрел, как пища исчезает в самом желанном мужчине планеты, как полные губы, созданные для страстных поцелуев или трагических реплик, покрываются крошками и жиром от говяжьего бульона, смотрел и вспоминал, как ровно десять лет назад впервые оказался рядом с Великой Красотой — в Нью-Йорке в пустом театре во время репетиции «Трамвая „Желание“». На сцене на столе лежал человек, одетый в белую футболку и голубые джинсы. Его тело боксера-тяжеловеса было таким загорелым, что голова, будто вылепленная Кановой, казалось, принадлежала кому-то другому. Его глаза были закрыты, его рифлёная грудь размеренно вздымалась, на ней покоился фолиант «Basic Writings of Sigmund Freud», он спал. Он ещё не был звездой, он ещё не сыграл Ковальски, Сапату, Страблера и Терри Маллоя. До Вито Корлеоне, Пола и Куртца оставалось тридцать с лишним лет. Но Капоте всё понял без слов и испугался. Человек открыл глаза, повернулся к залу и зевнул.

Брандо было всегда скучно среди людей — говорить с ними, любить их, играть для них. Он часто повторял: «Актёрская профессия — самое безыскусное занятие на свете, ведь это умеет любой, жизнь — ложь, и все врут и притворяются день-деньской». Ещё он говорил, что играет лишь по одной причине: не хватает моральных сил отказаться от денег. Если бы ему платили столько же за уборку съёмочной площадки, он бы мёл полы.

Про Брандо существует куча историй, каждая вопиет о его инопланетной, языческой природе и о «нашем» чрезмерном невыносимом ничтожестве. Наверное, поэтому слишком многие мечтали Брандо убить. Билли Уайлдер вспоминал, как к нему подкатывала тошнота, когда он ловил на себе этот полный жалости взгляд карих глаз, медленно перекатывающихся под ленивыми веками. Иногда жалость жестока и хуже презрения. Может быть, поэтому, в конце жизни Брандо не пожалел никто. Ни судьба, ни её заложники, люди. Все просто знали, это чувство будет неуместным и оскорбительным, да и кто мы такие, чтобы сопереживать богу.

Дороти Пеннибэйкер и Марлон Брандо, Daily Express

Марлон Брандо-cтарший и Дороти Пеннибэйкер даже не догадывались, что предначертано их сыну. Если бы знали, может быть, меньше бы пили и больше любили если не его, то хотя бы самих себя. В автобиографии «Песни, что пела мне мать» Брандо вспоминает, как перестал переживать на их счёт. В какой-то момент, когда ему позвонили сообщить, что Дороти опять накидалась в одном из баров и её надо эвакуировать, он ответил, что Марлон вышел, а когда вернётся, неизвестно. И больше уже никогда не подходил к телефону.

В студии Стеллы Адлер ему было нечему учиться. Системе Станиславского? Да что вы говорите. Разве тигр учится жить в джунглях? Однажды Адлер попросила своих студентов изобразить цыплят в ожидании ядерного удара. Все стали бегать по комнате и испуганно лопотать. Брандо присел на корточки и насупился. Он справедливо полагал, что домашняя птица не читает «Таймс» и не знает о существовании атомной бомбы.

В юности он ещё уговаривал себя поверить во всю эту ерунду про «обогатите персонажа и его выдуманные эмоции реально пережитым», но, уже играя Теннеси Уильямса в театре, испытал такую скуку и тошноту от собственных кривляний, что специально ввязался в драку и сломал себе нос, лишь бы получить отгул на неделю. А потом в больнице испортил себе профиль во второй раз, только бы жена Селзника Ирен ужаснулась его травмам и не тащила обратно на сцену. Говорят, будто именно после этого случая, его ангельский лик приобрёл необходимый изъян, из мальчика он превратился в мужа, изображаемая им ненависть или просто саркастическая усмешка уже не выглядели как тучи, заслонившие утреннее солнце, приросли к нему, стали второй кожей.

Невозможно сказать, каков настоящий Брандо или какая его роль лучшая. На этот мучительный вопрос не знал ответа даже Элиа Казан, а некоторые, устав гадать, задавали другой. Как, например, журнал «Film Comment», вышедший в 1969 году с обложкой «Is Brando Necessary?» («Необходим ли Брандо?»). Конечно же, да! Целуя ведущего в губы на шоу Ларри Кинга или плача в суде над сыном Кристианом, обвинённым в убийстве Дага Дроллета. Осторожно поднимая перчатку понравившейся ему девушки в «В порту» или отвечая с вызовом провинциальной дамочке в «Дикаре»: «Я против всего, что у вас есть, мамаша». Отпуская антисемитские шуточки в интервью или отказываясь от «Оскара» в знак протеста против государственной политики в адрес американских индейцев.

Понимал ли он сам разницу между «Мятежом на Баунти», самым провальным голливудским долгостроем, после которого прессе не терпелось его похоронить окончательно, или такой экстраваганцой, как «Излучина Миссури», и, допустим, «Последним танго в Париже»?

Кажется, кино отвлекало его от чего-то более важного. Сперва он ставил кинематографу в пример театр, но так и не вернулся на подмостки. Под тем предлогом, что даже Теннеси Уильямс не способен написать для него стоящей роли. Затем он нашёл с седьмым искусством компромисс — крупные планы. Не потому ли его игра в зрелые годы всё больше ограничивается гениально найденным фокусом, одной исчерпывающей деталью — как заложенные за щёку салфетки в «Крестном отце» или обритый наголо череп, так поразивший Копполу на пробах «Апокалипсиса сегодня». А можно было просто толстеть, ещё толстеть, чтобы уже окончательно походить на Будду или истукана с острова Пасхи. И это тоже было слово, и слово было Бог.

Так странно и ужасно обидно, насколько мало в его наследии выдающихся картин. А с другой стороны, что же тут странного. Ему же было всё равно. И даже если всё могло сложиться иначе, даже если правы злые журналисты, писавшие, что он «too big for his blue jeans», даже если он ушёл героем таблоидов, дряблой громадой, фриком и монстром, сокрушаться бессмысленно, сокрушаться — святотатство. Пути господни неисповедимы.

Кадр из фильма «Последнее танго в Париже», реж. Бернардо Бертолуччи, 1972 г.