12.06.2019

За и против: «Большая поэзия» Александра Лунгина

Кино ТВ
Оля Касьянова и Егор Москвитин
автор
Оля Касьянова и Егор Москвитин

В конкурсе «Кинотавра» — фильм «Большая поэзия» Александра Лунгина. Мы публикуем две рецензии: одна — «против», другая — «за».

Оля Касьянова
Тестостерон или жизнь

Двое молодых инкассаторов, успевших на своем веку пообтесаться контрактниками в Луганске, возят чужое бабло, смотрят петушиные бои и увлекаются поэзией. Один (Кузнецов) серьезно и настойчиво, но без искры, другой (Филимонов) левой пяткой — но с менее нелепым результатом. Однако у первого есть другая, «большая» поэзия — не объекта, но ауры, не Платона, но Диогена, не текстов, но поступка. Бадди-парочка из великой филфаковской гипотезы про сантехников-интеллигентов бродит на фоне удачно подобранного пейзажа времени — подмосковной строительной грязи и бесприютных гигантоманских кварталов. Всё это звучит как восхитительная завязка для чудаковатого полуразговорного-полуостросюжетного инди, которое развеет миф о том, что все люди в черной чоповской форме сделаны из одной ваты. Но уже ко второму акту интригующая история с классной фактурой кренится в плохой французский боевик с псевдоревизией маскулинности и раздражающими высокопарными сентенциями на темы, которые, кажется, не особо интересуют автора.

Сняв фильм, который входит в метафизическую тему «поэзии жизни» через интерес к словесности, Александр Лунгин признается, что «недолюбливает стихи», новая культурная среда ему «неинтересна» (наверное, самое страшное,что можно сказать об основе своего художественного материала), а для персонажа, молодого парня, который слушает Фейса, поэт Андрей Родионов в соавторстве с режиссером сочиняет стих «в духе Летова». (К слову, стихи современных поэтов Лунгин решил упрощать, потому что не особо верит в наши возможности их воспринять, отеческая забота as it is). Получается немного диванный взгляд на современность, без желания соприкоснуться с её дыханием и повесткой — на слегка брезгливом расстоянии «да я и так про вас всё знаю».

Сценарий фильма, который сейчас уже активно называют «поколенческим высказыванием», впервые был сформирован аж десять лет назад, под другую войну и с героями другой декады рождения, что заметно. Однако позиция Лунгина философская: на самом деле, ничего не меняется, это одни и те же войны и люди — «не жертвы, но господа войны» (эта формулировка — отрезвляющая ответочка режиссера для тех, кто уже успел поблагодарить фильм за изображение ПТСР), и всё это, как шум на Садовом кольце, — привычный, никогда не прекращающийся гул. Возможно, поэтому брутальная мировая тоска паренька, который по вечерам бьет грушу, не вынимая из зубов красивой сигареты, так мало отличается от тоски каких-нибудь героев Ремарка. Именно это нежелание опускаться до деталей, до крохотных изменений по обочинам сути, эта жёсткость ревизии маскулинности, которая быстро превращается в отказ от любой ревизии, кажется мне бедой фильма, от которой не знаешь — то ли пугаться, то ли смеяться.

Принятие данности тестостерона (в фильме много прямых разговоров «за гормончики», как и прочих прямых разговоров) отрицает возможность не просто перемены, но думания за себя, вне фатума русской мужественности. Шестилетка, вроде нигде не воевавший, наблюдая, как персонаж Кузнецова избивает человека, не может остановиться и обнажает свою страсть к насилию ради насилия, — смотрит на него с восхищением перед защитником и говорит: «Я не хочу этого забывать». На вопрос, неужели «господин войны» просыпается в мальчике даже раньше тестостероновых качелей, режиссер отвечает: «Маленького шимпанзе это вполне может впечатлить». Вот такая вот строгая отцовская номинация. Прощайте, психологи, которые что-то там говорят про детскую мудрость и важность нравственного впечатления. Привет, туннельный мир и «Временные трудности». Ну и отдельным пуантом — жгучая, разъедающая скука в адрес тупого, одномерного «мира окситоцина» — жен, которые хотят только сосать ресурсы и член, и детей, любовь к которым — одна пустая химия. Не то, что сакральная химия желания петушить, убивать, обмазаться кровью и умереть. Однако нет смысла много говорить о спорности такого нарратива — каждому по вере его. Но что меня совсем удивляет, так это то, как контрастирует философская прямолинейность фильма со словом, вынесенным в название. Поэзия, словесная, художественная, жизненная и какая угодно другая, — это всегда новизна, это образ, предлагающий наиболее длинный, неочевидный, нехоженый, неудобный путь из точки «А» в точку «Б». Поэзия — это вечное любопытство, замечание миллиметровых изменений в ртутном столбе, в дуновении воздуха, это великий обход магистрали — в диапазоне от едва заметного прищура во взгляде на мир до тотального его переворачивания одной силой своей оптики. Всё это очень далеко от настроения кино, которое якобы всё поняло, всё знает и обо всем сделало интеллектуальные выводы с далекого пренебрежительного расстояния («он репер, он нежный», «поэзия погубила больше людей, чем война» и т. д.). Надеюсь, столь важная тема, как современная маскулинность, получит чуть менее самоненавистническое, но чуть более внимательное — и да, поэтичное — исследование.

Егор Москвитин
Красный стих

Два товарища Виктор и Леха (прекрасные Александр Кузнецов и Алексей Филимонов) вместе служили в армии, потом попали в Луганск, а теперь работают инкассаторами где-то в Подмосковье. А в свободное от дежурств и перестрелок время ходят в поэтический кружок и делают ставки на петушиных боях. У нервного, безвольного и трусоватого Лехи стихи получаются лучше, чем у Вити, а ставки — хуже, чем у всех. Так что он весь в долгах. А молчаливый и непроницаемый Витя, напротив, занят тем, что хочет раздать все долги на свете — и свои, и чужие. Но его человеческое содержание все никак не найдет нужную поэтическую форму — и так и прячется в форме сотрудника ЧОПа. Растормошить парней пытаются учитель поэзии и его муза — странная полиаморная пара с маленьким ребенком. А использовать — все остальные: поверхностный столичный видеоблогер; совестливый, но наивный начальник, прошедший Чечню (Евгений Сытый); и глава службы безопасности банка (Федор Лавров), вовремя уверовавший в то, что души нет, а есть лишь химические процессы.

Блогеры и полиаморы не должны сбивать с толку. «Большая поэзия» — это прежде всего старомодная мужская драма. Криминальная притча, смешивающая эстетику французского нуара с самурайским кодексом чести, взбалтывающая этот коктейль Молотова до предела, и поджигающая его с помощью самой легковоспламеняющейся материи на свете. То есть с помощью истории о солдате, и вернувшемся, и не вернувшемся с войны. И авторы, и критики вот уже сутки вспоминают в связи с «Большой поэзией» такие фильмы, как «Прощай, друг» (об Алжирской войне), «Таксист» и «Рэмбо» (о Вьетнаме) и, конечно же, «Брат» (о Чечне). И шутят, что это картина могла бы быть сиквелом «Братства» — еще свежей и не запекшейся ленты Павла Лунгина, сценарий которой написал как раз-таки Александр Лунгин — постановщик «Большой поэзии». К тому же, и там, и там сыграл Александр Кузнецов. Но продолжение «Братства» уже существует — это сериал «Ненастье», в котором ветераны-афганцы вернулись домой, чтобы зафиксировать время смерти одной страны и принять роды другой. А «Большая поэзия» — кино совсем о другом.

Посттравматический синдром героя здесь — не более чем цельнометаллическая оболочка для доставки пули. Чтобы действительно снять кино про последствия конкретной войны, из сценария нужно было убрать слишком много абстракций. Настоящий поражающий элемент здесь в другом — в двух часах мучений героя, который чувствует потребность высказаться, но не может подобрать для этого точные слова. Человек с талантом рассказчика и человек с историей внутри — это зачастую разные люди. «Наглости много, мужества мало», — то ли ревниво, то ли бесстрастно судит Виктор про реперов, поющих на радио. «Ты поэт без стихов, так даже сложнее», — говорит ему наставник из местного дворца культуры. В этом же дворце взрослый чеченец заставляет своего сына учиться танцевать, хотя у того в голове одно карате. А на окраине города узбеки устраивают петушиные бои. Обреченные умирать на потеху толпе птицы и есть те самые поэты: и шуты, и солдаты одновременно. Виктор хочет быть услышанным, но быстро осознает, что путь к признанию невозможен без унизительных остановок в странных местах. Например, у самодовольного критика, слова которого звучат убедительно, но не значат ничего. Но если не пройти через эти круги ада, то никуда не придешь. Придут другие — не сомневающиеся в себе.

«Большая поэзия» — это история не только про синдром поствоенного шока, но и про синдром самозванца, про страх поэта оказаться неглубоким, банальным и фальшивым. И про то, что творчество для многих мужчин (для женщин, наверное, тоже, но фильм не о них) — это компромисс между тем, чтобы быть самураем, и тем, чтобы быть скоморохом. Поэтому сюжет многим напоминает о судьбе поэта и писателя Юкио Мисимы — японца, предпринявшего попытку гражданского бунта в 1970-м году. Его унижала слабость родины после войны, ее бесчестное существование под пятой американцев и стремительное забывание самурайских традиций. Когда его театрализованный переворот (он воззвал к солдатам будто бы со сцены) провалился, он решил совершить харакири. Но для харакири нужны двое — тот, кто вскроет сам себе живот, и товарищ, который после этого отрубит умирающему голову. Мисима справился со своей частью жертвоприношения, а в вот его друг бил по шее несколько раз — и не смог закончить дело.

И стоит зрителю осознать, что «Большая поэзия» — история не про войну, а про потребность в искусстве (бывает ли искусство без войны — вопрос скорее к многоопытному Ларсу фон Триеру, чем к режиссерскому дебюту сценариста), как вроде бы избыточная брутальность, жесткость и маскулинность этого фильма тут же принимаются как необходимые. Эта картина могла бы быть более жанровой и остросюжетной, или, наоборот, более философской — но тогда она бы утратила связь со своими героем. Внешняя история своим ритмом перестала бы соответствовать внутреннему конфликту. Как и в стихах Виктора, в «Большой поэзии» есть и удачные, и неудачные рифмы, и до обидного заурядные мысли, и пронзительные умозаключения. Вот слово «Охрана» на груди у Лехи превращается в слово «рана», расположенное поверх сердца; это красиво и тонко. А вот Виктор оседает у стены, на которой нарисован золотой шар, и у него за головой появляется нимб; это отчаянно пошло. На вопрос, солдат он или поэт, герой отвечает до горечи банальным «А какая разница?» Но с этим картинным просчетом в сюжете соседствует и пример поразительной психологической точности. Например, ребенок спрашивает у солдата, убивал ли тот на войне, а потом уточняет, с какого расстояния. Скорее всего, каждый из зрителей (и читателей) в детстве задавал тот же вопрос — про расстояние — хоть одному ветерану; такое просто невозможно придумать. «Большая поэзия» — очень медленный и порой неуклюжий танец правды и искусства, и партнеры постоянно наступают друг другу на ноги и нет-нет да и отводят глаза.

Но видеть этот танец нужно от начала и до конца — хотя бы потому, что с главным героем в финале произойдет абсолютно непредсказуемая метаморфоза. Сперва кажется, что Леха — тот еще Штырь, а Витя — настоящий Чеснок, но в итоге история Лунгина окажется куда беспощаднее и сложнее. А давно заметное (впрочем, со стороны можно и ошибиться) желание актера Александра Кузнецова сыграть гладиатора найдет совершенно неожиданный выход. «Большая поэзия» — мужская драма, снятая во времена, когда кино чаще всего называют или бесполым, или женским. Например, программный директор «Кинотавра» Ситора Алиева обозначила как один из трендов фестиваля феминизацию режиссеров-мужчин. А «Большая поэзия» — это другое, это про вымирающий вид. Может показаться, что и хорошо, что вымирающий: без таких, как Виктор, жить как-то спокойнее. Но может быть и так, что без них конец света наступит скорее, чем с ними.