14.06.2019

За и против: «Бык» Бориса Акопова

Кино ТВ
Алексей Филиппов и Оля Касьянова
автор
Алексей Филиппов и Оля Касьянова

На «Кинотавре» — время дебютов. Вчера Зимний театр долго аплодировал фильму «Бык» Бориса Акопова. Первый полный метр выпускника ВГИКа уже сравнивают с «Теснотой», «Хрусталем» и другими фильмами про лихие 90-е. Алексей Филиппов, кажется, не разделяет общего восторга, а вот Ольга Касьянова считает его «красивым, как балет».

Алексей Филиппов

Экспресс-снимок эпохи

Непредумышленная смесь «Середины 90-х» Джоны Хилла, балабановского «Брата» и брутального скорсезевского канона (хочется пошутить про «Бешеного быка», но уместнее вспомнить первые, совсем независимые «Злые улицы»). Ещё одна неказистая (под стать эпохе) постсоветская зарисовка на тему 90-х, вслед за «Теснотой», «Хрусталём» и «Нашла коса на камень» ныряющая в водоворот космогонического мифа о новейшей России.

В центре картины — история Антона Быкова по прозвищу «Бык» (фактурная роль Юрия Борисова из «Хрусталя»). В 1997-м он проходит огонь, воду и медные трубы — рукопашные бои, тюрьму, районные разборки — и даже становится должником московского авторитета по прозвищу Моисей (Игорь Савочкин). Под пристальным наблюдением матери, брата, сестры, роковой парикмахерши Тани (Стася Милославская) и её брата Бык с дружками ввязывается в криминальные неприятности, мечтая о лучшей жизни.

Больше всего вопросов — к оптике «Быка». Это наивное влюблённое кино снято как будто глазами 12-летних (сестры Антона и брата Тани) и при этом пытается выйти за пределы подросткового опыта. Режиссёр рассказывает о переходе страны из одного агрегатного состояния в другое, но вместе с тем стремится всячески отбрыкаться (sic!) от параллелей, нитей Ариадны, связывающих эту историю с прошлым и будущим. Брутальная, но деликатная, в чём-то даже эстетская картина проходит у некоторых кинокритиков как фильм «без изысков»; и действительно, святая простота сочетается здесь с многозначительными кивками и репликами — от поминаемой всуе демократии до ёрнического погоняла «Моисей», намекая, что болезненный — советский вообще и в частности перестроечный — опыт невозможно стереть из памяти, нужно дождаться смены поколений. В 1999-м из телевизора попрощается Ельцин — и начнётся совсем новая жизнь (хорошая или нет — другой вопрос, хотя ставка на молодое поколение перевешивает чашу весов в сторону надежды).

Само путешествие по этим общим местам выполнено дебютантом Борисом Акоповым, успешным артистом балета, как минимум технично, где-то даже эффектно (снятая одним кадром сцена в клубе напоминает приходы Гаспара Ноэ пополам с экзистенциальным спектаклем «Бёрдмена»), но не покидает территории замусоленных баек. Нормальная и не совсем уж простая перформативная программа была встречена ну очень восторженно: судя по всему, массовая ностальгия по 90-м не позволяет отделить фактуру от режиссуры, сценарные изъяны от влюблённости постановщика в материал, рефлексию от констатации.

Грубо говоря, это не столько инсталляция, объёмная работа, сколько экспресс-снимок эпохи (один из героев протоколирует пацанское бытие на полароид), который, как фото на паспорт, отличается от аналогичной продукции других ателье небольшими техническими нюансами. Двадцать лет спустя в такой сиюминутности, думается, нет особой нужды: в конце концов, эстетика 90-х кое-где ещё не успела выродиться, как уже начинает возрождаться.

Ольга Касьянова

Нас всех тащил на бычьей шее

Балашиха, 1997 год. Вчерашний школьник Антон Быков, немножко посидев в тюрьме и набравшись понятийной мудрости, пытается рулить жизнью своей маленькой ячейки самоуправления: весёлыми, хоть и слегка подмороженными друзьями из спортивной секции и домашней безотцовщиной — мама, младший брат и совсем юная сестра. У Быка есть кулаки, работающий мозг и нежное сердце, надорванное на отсидке. Он, в общем-то, не жилец, косточка, перемолотая в смуте, но до смерти ему надо успеть прикрыть тылы беззащитной семьи. Поэтому дерётся он расчётливо, без памороков, дела делает чисто, уважает дипломатию и нравится авторитетам. Его путешествие в угонах, стрелках, рейвах и налётах — не ново как сюжет, но красиво, как балет. Что неудивительно, ведь режиссёр фильма Борис Акопов — бывший артист Большого.

Вообще, нынешний конкурс «Кинотавра» — это какая-то школа раздельного обучения: девочки налево — с прозрачными фильмами про телесность, измены и эмансипацию, мальчики направо — с суровой огнемётной правдой военно-криминальных драм. При такой работе на повестку не всегда удаётся помнить, что, выбирая ту или иную форму, режиссёр не обязательно берёт партбилет в каком-то лагере. Особенно дебютант, особенно визионер, а Борис Акопов явно из таких. Ребёнок перестройки (в 97-м ему было 12 лет), он снял фильм про декаду беспредела, когда не только «бегали абсолютно голыми», но и сидели голыми в тазике с бетоном, — с лишённой всякого умствования чувственностью, на одной визуальной культуре фонарей, панк-рока и мускулов. Похоже скорее на английские саги о нацболах и Гаспара Ноэ, чем на Балабанова (хотя с последним всё равно будут сравнивать, и, разумеется, не в пользу новичка). Это почти пустой по мыслям, но переполненный образами и эмоциями видеодром припоминания. Нет в нём фетишизма ностальгии, а только сладкий ущерб: это было трудно и важно, это рвало голову «на десяточку», а значит — на экране будет красиво мерцать, глубоко болеть.

Многие сцены с детьми перенесены на экран из воспоминаний Акопова буквально, как наклейка-переводилка: вот машина резко тормознула во дворе, вот человек в чёрном пальто лежит в пыли, расставив широко руки.

Тем не менее многие посчитали саму тему спекулятивной, выбранной под тренд, и обвинили начинающего режиссёра в иезуитском плевке на демократическое прошлое в поддержку лозунга «за стабильность». Заканчивается фильм прощальной речью Ельцина — не самый тонкий пуант, способный серьёзно выбесить, если смотреть такое кино «из сегодня». Но такой задачи явно не стоит, что понятно, если хорошенько вглядеться в лица героев перед новогодним телевизором после сакраментального «Я ухожу». Это слезливые сверхкрупные планы, с поджившими шрамами и давно готовым разочарованием — которое можно только ещё раз потрогать, но никак особенно не используешь. Тут не будущий электорат стабильности, тут эмоциональная инвалидность.

История часто отбирает у нас право помнить свою жизнь такой, какой она была, — дальнейший контекст табуирует какие-то важные отрезки. И тяжёлые, как хаос и переобувание, и, наоборот, заветные, например, про искреннюю надежду на настоящую свободу. Для Быкова, который поднимает тост за демократию с наивностью телёнка, никогда не будет никакой страны третьего срока — потому что интриги по поводу его будущего нет (фильм вообще держит темпоритмом, а не драматургией, что для российского кино случай из Красной книги). Его задача — закрыть собой брешь времени, вытащить из пропасти своих на собственной бычьей шее. Так что интерпретация его персонажа с помощью будущего поворота истории была бы похожа скорее на эксгумацию, чем на идеологему.

«Бык» — это просто прожитое время. Вытащить его из себя легче всего именно на эмоциональном уровне — с помощью песен, сморщенных лиц много сидевших и видевших людей, дневного света в новостройном ресторане, широко распахнутых глаз молодых и глупых первенцев эпохи. И фокус в том, что, показывая всё это «детскими глазами», без особой надежды разобраться, режиссёр, который правильно называет себя плохим сценаристом, ловит не на сценарном, а интонационном уровне отблеск правды. Почти все его герои говорят голосом, а не словами. Так же, как музыка, от «Лебединого озера» до группы «Химера», сказала в фильме больше, чем заранее известные сюжетные ходы. В этой музыке, в этом прожитом на дыхании ритме — ощущение перегрева. Да, было и громко, и весело, и страшно. И много потерь, и идущая за ними усталость. А усталость, к сожалению, не умеет делать выбор.