21 June

История одного саундтрека: «Амели»

Артём Макарский
автор
Артём Макарский

Уже начиная с этой недели проходят специальные показы «Амели» — а в полноценный повторный прокат фильм, которому в этом году исполнилось 20 лет, выйдет 1 июля. Артём Макарский в своей рубрике о лучших и самых интересных саундтреках рассуждает о том, что общего у фильма Жан-Пьера Жене и «Эмили в Париже», почему Ян Тирсен не прав, а также о том, куда нас в итоге приводят мечты.

«Если бы мне снова предложили сделать этот саундтрек, я бы отказался», — так Ян Тирсен пару лет назад отзывался в интервью Independent о своей музыке к «Амели». Про его работу над фильмом иногда пишут в том ключе, будто всю свою музыкальную карьеру Тирсен только и делал, что сочинял музыку для будущей «Амели» (сам того не зная), а этот саундтрек — кульминация его творчества: такие фразы могут обидеть любого автора. При этом в некотором смысле это, к слову, чистая правда: дело в том, что саундтрек в основном был собран из композиций, которые Тирсен написал вне работы над картиной. Режиссёр Жан-Пьер Жене в первую очередь собрал подборку композиций Тирсена, которые, как ему показалось, идеально подходили «Амели».

Однако первоначально Жене не только не думал о Тирсене, но и не знал его — да и Амели должна была играть не Одри Тоту. Сериал «Эмили в Париже» назван так не по прихоти авторов, это прямая отсылка к «Амели»: по замыслу режиссёра, главную героиню должна была играть Эмили Уотсон — и она была бы наполовину француженкой, наполовину британкой. Уотсон в итоге выбрала великолепный «Госфорд-парк» Роберта Олтмена, а Жене решил сделать свою героиню полноценной француженкой. В том числе по этой причине пришлось отказаться и от мыслей о Майкле Наймане — к тому же Жене банально не нашёл на него выход. В итоге режиссёру помог случай.

В авторском комментарии к фильму Жене вспоминает, что впервые услышал музыку Тирсена в машине у своей ассистентки — и сразу понял: это музыка для «Амели». Режиссёр сразу скупил все диски с музыкой композитора и обратился к нему с просьбой написать саундтрек — тот, правда, был занят подготовкой к своему четвёртому альбому и о своей занятости сказал сразу. Жене вспоминал, что Тирсен прислал ему девятнадцать композиций, сделанных за неделю-две, — но, скорее всего, не считая собственно вальса Амели, это были уже готовые наброски, сделанные для альбома: судя по тому, как он подаёт себя в интервью, довольно мягкий и скромный по натуре композитор не любит ничего делать наспех.

Музыка к «Амели» — это, безусловно, половина успеха фильма. В своей отрицательной рецензии на фильм Фредерик Бонно рассказывает, что картину не взяли в конкурс Канн по крайне досадной причине: Жене показал отборщикам версию монтажа, в которой не было музыки. Тирсен, правда, всё в том же интервью Independent объяснял: ему кажется, что его музыка в фильме будто бы приобрела упрощённое звучание, в ней стал доминировать оптимизм, а не плохо скрываемая меланхолия. Кроме того, по его словам, в этой музыке не так уж и много французского: аккордеон, который он на пару лет возненавидел, был скорее кельтским. И действительно: что французского можно найти в банджо? А ведь этот инструмент звучит в саундтреке к «Амели».

Тем не менее кажется, что Тирсен стал в итоге заложником этой картины. Кроме музыки композитора, в фильме вообще-то играют и другие мелодии. Но спустя время мы об этом как будто и не помним. Сестра Розетта Тарп, которую называют крёстной матерью рок-н-ролла, появляется на экране в качестве забавы, подсмотренной по телевизору, афроамериканки, играющей на электрогитаре. Жене и сам в комментариях говорит о том, что это фрагмент из его коллекции курьёзов, — однако на самом деле перед нами выступление одной из самых влиятельных женщин в музыке начала двадцатого века, в котором нет ничего комичного. Другие примеры не так удивляют: в первую очередь это старый шансон и джаз, которые добавляют «Амели» вневременности и одновременно старомодности. Единственная современная песня на весь фильм, «The Child» Алекса Гофера, звучит во время танца в секс-шопе, в сцене, которая и без музыки выглядит инородной для фильма, вставкой из реальности.

Жене говорил, что хотел сделать позитивный, оптимистичный фильм — в первую очередь сейчас, конечно, «Амели» воспринимается как красивая сказка о любви. Однако при пересмотре, вынося за скобки хеппи-энд, картина — это скорее трагедия: все персонажи здесь невротичны, у каждого есть своя травма, каждый действует в той или иной степени с нарушением границ. Неслучайно один из посетителей кафе «Две мельницы», писатель Ипполито, назван так в честь героя «Идиота» Достоевского — несложно провести параллель между Амели и князем Мышкиным (безусловно, только с точки зрения их «невстроенности» в мир, у Амели всё же не было никакого диагноза). Критики отмечали, что раньше Жене снимал о патологиях, а в «Амели» переключился на более светлое — но на самом деле это все ещё картина о патологиях, просто с хорошим концом. Амели слишком грубо обходится с теми, кто ей не нравится, практически никогда не вступает в открытую конфронтацию и всё старается делать невзначай, исподтишка — раньше в этом можно было увидеть больше романтики, но сейчас героине можно только в первую очередь посочувствовать.

«Амели» — это, безусловно, фильм о том, что, несмотря на все внутренние проблемы, любовь тебя всё равно может поджидать буквально за углом — однако это не всегда сулит счастье, как показывает нам побочная линия Жоржетты и Джозефа, который не смог угомонить свою ревность. Впрочем, их история всё же отличается: эту парочку насильно столкнула Амели, в то время как у неё самой всё получилось куда более органично — и буквально само собой. В оригинальное название фильма вынесено слово «судьба» — и оно как нельзя лучше подходит этой истории.

То же, в общем-то, и с французскостью фильма — как и в вышедшей недавно «Эмили в Париже», перед нами открыточная версия столичного города: по словам Жене, им приходилось тщательно вычищать каждую локацию (а дома и вовсе снимать в немецких павильонах), а от газетного киоска, например, отгонять продавцов наркотиков. Из-за этой нереальности в первую очередь воспринимаешь «Амели» как фильм о людях не в какой-то конкретной стране — и уже постфактум замечаешь Монмартр, гонку «Тур де Франс», Ренуара и другие приметы. Это настолько разнится с настоящей жизнью Франции, что фильм кажется абсолютно сказочным, каким, впрочем, его и задумывал автор. Сказочность эта приносит неожиданные плоды — из всех героев в фильме есть только один араб, а афрофранцузы (кроме фото из альбома) появляются лишь на вокзале, чтобы как-то неприятно окликнуть Амели.

Но, как говорится в самом фильме, проверка реальности не входит в планы Амели. Во многом именно благодаря этому эскапизму практически все воспринимают «Амели» как успокаивающий, комфортный фильм — и стараются не замечать в нём печальный второй план. То же и с музыкой Тирсена — на самом деле, слушая эти композиции отдельно от фильма, невозможно не заметить их печаль и меланхолию, то, насколько мало в них собственно оптимизма. В них, безусловно, много романтики и всегда есть какая-то надежда, однако беспричинному оптимизму места нет — скорее даже можно найти в этой музыке что-то другое: фатализм, беспечность, какой-то эмоциональный раздрай. Амели в фильме часто успокаивалась, когда совершала что-то вразрез плану: разбивала ложкой крем-брюле или опускала руку в мешок с зерном. В музыке Тирсена всё идёт по плану, в ней нет ничего небрежного — и она, конечно, вступает в контраст с самой Амели, которая под конец выходит из мира грёз, о чём мы понимаем благодаря тому, что из фильма исчезает рассказчик. А музыка остаётся — значит, какие-то мечты у главной героини всё-таки никуда не пропадают.