17 May

Как мы перестали волноваться и полюбили Билли Портера в роли феи-крёстной из «Золушки»

Кино ТВ
автор
Кино ТВ

В интернете опять кто-то не прав: многие возмущены по поводу первых кадров из будущей экранизации «Золушки», где нам впервые показали новую фею-крёстную, роль которой исполнил Билли Портер, известный по сериалу «Поза». Вокруг новых «толерантных» (хотя на самом деле просто поисковых) экранизаций всегда дискуссия: Виталий Милонов уже предложил всех защитников картины «вычислять и арестовывать таких и отправлять на перевоспитание к Рамзану Ахматовичу [Кадырову]». Константин Кропоткин, автор проекта #содомиумора о квир-кино и квир-литературе, коротко, вежливо и точно объясняет, как нужно относиться к этому касту.

На мой взгляд, участие Билли Портера в новой «Золушке» — редкая художественная удача. Сама Кэй Кэннон, режиссёрка фильма, говорит, что Fab G — так зовут фею-крёстную в новой экранизации сказки — её любимый персонаж. Зная образы Билли Портера как на красных дорожках, так и в сериале «Поза», легко представить, насколько ярким может получиться этот персонаж.

Билли Портер отлично существует в пространстве трансгрессии, умело миксуя условно-женское с условно-мужским. Достаточно вспомнить его наряд на оскаровской церемонии 2019 года, где он совместил не только мужское и женское, смокинг и кринолин, но и два архетипа Голливуда, представ темнокожей версией Ретта Батлера и Скарлетт О’Хары, а вернее, симбиозом Кларка Гейбла и Вивьен Ли.

Нынешняя фея — это фактически продолжение того визуального мема, но одновременно и естественное развитие образности классической волшебной сказки. Если фея может превратить тыкву в карету, то, собственно, почему бы ей самой не быть кем угодно? Это образ исконно флюидный, изменчивый: по законам бинарного мира старуха-колдунья могла превратиться в юную красавицу, но мы живём в мире многополярном, то есть можем допускать и прочие волшебные игры с идентичностями. Фея — само воплощение сказки, её характера, не знающего границ. Стихия чуда может выражать себя вольно.

Стоит учитывать и почётную кино- и театральную традицию. Давно известно, что актёрам-мужчинам хорошо даются причудливые, гротескные женские образы. В советском кино были и Баба-Яга Георгия Милляра, и «мисс фурия» в исполнении Олега Табакова («Мэри Поппинс, до свидания»). В голливудской «Русалочке» 1989 года морская ведьма Урсула фактически срисована с Divine, культовой американской дрэг-квин.

У меня нет однозначного ответа на вопрос, почему фея образца 2021 года вызвала такое негодование в русскоязычных соцсетях. Нынешний шум вокруг «Золушки» можно, наверное, объяснить «моральной паникой»: традиционным обществам нужен «козёл отпущения» — сконструированный образ внешнего врага, ради борьбы с которым общество нуждается в консолидации (бороться с ЛГБТ-людьми, конечно, проще, чем думать об улучшении качества образования, о модернизации медицинской системы и так далее).

В США во времена маккартизма власти утверждали, что геи якобы особенно подвержены заразе коммунизма. Сейчас «моральную панику» там и сям по всему миру вызывает «гендерная идеология», которая якобы способна «заразить» детей. C ней с той или иной степенью задора борются не только в России, но и в Польше, и в Венгрии. Защита «семейных ценностей» (при чуть внимательном рассмотрении эта позиция не выдерживает никакой критики) становится поводом для демонстраций во Франции, Бразилии и Мексике. Любопытно, что в одном стане оказываются бывшие противники — и консерваторы от религии, и часть олдскульных феминисток, вообразивших, что в опасности «женственность».

Мнимая угроза способна вызвать неподдельный страх — понять его несуразность обычно помогает поиск аналогий. Почему в 2002 году в России ни у кого не было возражений, когда Верка Сердючка играла злую сестру в новогоднем телемюзикле «Золушка»? Потому, на мой взгляд, что тогда не было необходимости придумывать источник опасности, то есть зритель мог просто положиться на собственное художественное чутьё, на своё здравомыслие.

В случае с нынешней «Золушкой» уже базовые знания по истории искусств должны бы нашептать, что волшебница — существо сказочное! — может иметь любое, сколь угодно экзотическое воплощение. На пользу и соображение, что актёр может играть всё и всех — хоть телефонную книгу. Если Мария Бабанова, главная фея советского радиотеатра, была в театре Мейерхольда изумительным «китайчонком» («Рычи, Китай!», 1926 год), то почему в наши дни Билли Портеру не быть великолепной «феей»?