27 сентября

Леонид Парфёнов о новых «Русских евреях» и судьбе отечественного кино

Кино ТВ
Кино ТВ
автор
Кино ТВ

В издательстве Corpus вышел новый том энциклопедии русской жизни «Намедни», посвящённый 30-м годам 20-го века. Одновременно в широкий прокат выходит третий фильм Леонида Парфёнова и Сергея Нурмамеда «Русские евреи». Кино ТВ поговорил c автором обоих проектов. 

Максим Заговора: Леонид, третьи «Русские евреи» выходят снова в кино. Учитывая, что с эстетической точки зрения разница между игровым, неигровым кино, репортажем, интервью практически стёрта, можно ли говорить: вот, Леонид Парфёнов — кинематографист?

ЛП: Нет-нет-нет. Это всё-таки телефильм, я всё-таки напрямую обращаюсь в камеру — так не делают документальное кино. Это документальное кино в том смысле, что оно на документальной основе, с попыткой дистанцироваться. Но это же воссоздание зрелища задним числом. Мы ничего документального не снимали. Нас в это время не было. Мы берем либо чужую хронику, либо сами реконструируем  какую-то хронику, либо на иконографическом материале собираем экранное повествование. Так что нет, кинематографистом я себя не считаю, в жизни не снял ни одного кадра, ни сделал ни одной склейки.

МЗ: Ну, Майкл Мур какой-нибудь тоже смотрит в камеру и говорит в камеру и получает «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах. Чем не кино?

ЛП: «Ну, это понятно. Ещё раз: это, во-первых, для телевидения сделано. Просто техника позволяет сделать такой показ. Кинопрокатный. Не лезет зерно, не лезет шум, когда вы увеличиваете маленькую картинку. А во-вторых, просто бум нон-фикшна, и даже в игровом фильме постоянно пишут «основано на подлинных событиях». Это важно, потому что люди на это падки. Они хотя потреблять документальную информацию, а не выдуманный фикшн из головы. Но я всё же иду от журналистики. Вот Сергей Нурмамед, который оператор-постановщик и режиссёр-постановщик фильма — он да. Он занимается экраном. И у него мышление экраном. У меня это должно «отстояться словом».

МЗ: Так широкий экран — это просто форма промоутирования?

ЛП: Это такая форма бытования. Окей, есть и такая. Это началось со «Зворыкин — муромец», когда мы перешли на «Рэд». Снятую на «Рэд» картинку можно показывать в кинозале. И второе — к этому времени уже поднялся бум нон-фикшна, и люди не то, что готовы были документальное кино смотреть в кинозалах, они готовы были в залы покупать билеты на лекции, когда человек просто стоит и рассказывает, и в лучшем случае пять слайдов на экране покажет. А они на это идут как на шоу.

МЗ: А вам не важен контекст, в котором вы существуете? Вы говорите, что он не кинематографический, но и не телевизионный вовсе. 

ЛП:: Телевизионный вполне. Я считаю, что так и должно выглядеть телевидение. Я считаю, что так должно выглядеть документальное телевизионное кино, которое претендует на то, что человек должен провести с ним вечер. Не обязательно в эфире, давайте в Youtube. Пусть выберет время, аж два часа, шесть минут — и смотрит. Но мне кажется, и Сергею так же кажется… Мы много обсуждали: как люди будут это смотреть? Люди не будут смотреть, потому что это важно, нужно, это не горькое лекарство. Это должно оправдать время. Это должно быть зрелищем. Это должно держать, это должно быть зрелищем, несмотря ни на что.

МЗ: Вы много говорили о проблемах отечественного телевидения. Скажите тогда, как зритель, раз уж вы не считаете себя кинематографистом. В чём главная проблема русского кино?

ЛП: Да я не такой уж большой зритель. Хожу в кино несколько раз в год. На то, на что надо сходить. Я не видел «Аритмию», например, до сих пор. Массу вещей, по которым надо судить о состоянии русского кино.

МЗ: Ну, какой последний русский фильм вас по-настоящему впечатлил?

ЛП:: Наверное, «Географ глобус пропил», а нет, «Нелюбовь», конечно. Собственно, «Географ», «Нелюбовь» и «Левиафан» за последнее время — единственные случаи, когда российское кино занималось своим делом — снимало про Россию. Не коммерческую какую-то хрень, а ставило вопросы, чем вообще всегда отличалось отечественное искусство. Оно жило большими вопросами, миссией. Эстетически тоже, конечно, но важнее соединение эстетики времени с вызовом времени. От него российское кино все «нулевые» бегало. «Любовь-морковь», «Ёлки 1,2,3,4» — что-то такое всё. Нет, это тоже важно, это почтенный жанр, я за, оно должно жить, но не было чего-то другого. Как в ресторанном блюде: у вас есть сложный гарнир, вот это всё, а котлетина-то есть? Мяса кусок пышет на тарелке или какие-то кружева вокруг?

МЗ: Тогда последний, анкетный, вопрос: три самых важных для вас фильма. Не обязательно русских, не обязательно любимых. Именно самых важных?

ЛП: Не знаю, я помню, как здесь, в кинотеатре «Баррикада»… «БаррикадЫ» же должно быть, кажется, а тогда он назывался «Баррикада» в единственном числе, на углу Невского и тогдашней Герцена, сейчас Большой Морской. Я помню, как смотрел там «Зеркало» — и это была фатнастика. Помню, как была неделя кино ФРГ в кинотеатре «Ленинград», и я там увидел с субтитрами «Замужество Марии Браун». Это просто… Всякое вспоминается. В 10-летнем возрасте хорошо помню, как шёл в деревне с бидончиком брать молоко на сеанс утром. В 6 перегонял стадо — и вот я пошел. Это был «Белорусский вокзал» Андрея Смирнова. У меня песня «Нас ждёт огонь смертельный» реверберировала в этом бидончике. У меня была истерика, слёзы не помню, пролились ли, но внутренне я рыдал точно. Я как-то утёрся, вышел в нормальном состоянии… Понимал, что стыдно плакать. В общем, много было и за последнее время… Вот «Нелюбовь», да, но и «Любовь» Ханеке — изумительный фильм. А помню, как после «Хрусталёв, машину!» я вышел и примерно час говорил речью героев фильма, всеми этими звуками хотелось жить. Не можешь выйти из этого состояния. Сидишь в фойе, вискарик возьмешь какой-нибудь, не хочется сразу вывалиться на улицу и это состояние развеять. Хочется в этом побыть. Это я так навскидку пытаюсь вспоминать. Это вообще большая проблема, я не знаю, зачем я даю интервью. У меня нет никакого желания сформулировать какую-то позицию, как-то хорошо выглядеть, что-то заявить. Мне задают вопросы, и я только начинаю думать, а это очень плохо.  Отвечать так.