12 October

Радость жить мимо: 90 лет назад родился Ролан Быков

Алексей Васильев
автор
Алексей Васильев

Ровно 90 лет назад родился Ролан Быков — один из величайших артистов, что когда-либо рождались не только в России, но и мире вообще, оригинальный режиссёр, талантливый педагог и, несмотря на все заслуги, всё же аутсайдер советского экрана. О том, почему и последняя характеристика — высший комплимент, по просьбе Кино ТВ рассуждает Алексей Васильев.

Два года назад над тверским Речным вокзалом обрушилась крыша. Рейсовое судоходство здесь давно прекращено. Сейчас его лестницы и причалы покрыты мокрыми жёлтыми листьями. Посреди города сегодня это пронзительное одинокое место, дыра в суете, ведомая лишь заядлым прогульщикам. Короче, Речной вокзал стал именно таким, каким 35 лет назад его показал Ролан Быков в фильме «Чучело».

Фильм вышел на экраны осенью 1984 года, а снимался двумя годами раньше. Проволочку с выпуском принято объяснять тем, что Быков нелицеприятно показал советских школьников. Вообще-то школьных негодяев на тот момент в нашем кино уже хватало. Тут дело было посерьёзнее, и проблема начальства, которое и не запирало фильм, и не выпускало, как раз заключалась в том, что оно не могло понять, что именно здесь вопиюще, оглушительно не так.


Кадр из фильма «Чучело», реж. Р. Быков, 1984 г.

В то время Речной вокзал представлял собой оживлённое место: суда на подводных крыльях и водных подушках так и сновали туда-сюда, на них спешили дачники, нагруженные банками и овощами, купленными тут же, в магазинах, которыми было утыкано здание вокзала, а над кассами русалка на стене манила весёлых тунеядцев в ресторан «Река». Быков решил запечатлеть самый узловой тогдашний пункт города в тот сезон, когда он в одночасье делается брошенным. 1 октября заканчивалась навигация, кончалась и толчея. 1 октября Быков приступил к съёмкам. 1 октября у вокзала был особый вид и энергетика места, где жизнь била ключом, и вот, по звонку, она раз — и совершенно его покинула.

До вокзала здесь был монастырь — от него остался один собор, который тоже есть в фильме, брошенный и весь во влажных разводах. Он был построен в XII веке, а в XVII о его постройке сложили «Повесть о Тверском Отроче монастыре» — самое неожиданное произведение русской средневековой литературы, потому что оно про любовный треугольник, где все друг друга любят и нет правых и виноватых. Тот, кто открыл любовь, и становится третьим лишним и тогда строит монастырь, чтоб в нём уединиться от мира, а любящий его соперник в любви к женщине, его князь (и отец легендарного Михаила Тверского), помогает ему этот монастырь строить.

В своеобразный монастырь своей коллекции картин ушёл герой Юрия Никулина в «Чучеле». Его полный артефактов, копаясь в которых не скучно и годы провести, дом и замкнутый образ жизни любит вечно одетая во что-то невзрачное внучка (Кристина Орбакайте). Этому отказу от суеты аккомпанируют и пейзаж оставленного на попечение дождей Речного вокзала, и энергетика Отроча монастыря. Трагедия начинается, когда внучка пытается ассимилироваться в социум своего класса. А там, как во всяком социуме, маски давно поделены. Всякая правда, которая посягает на незыблемость социальных масок, их иерархию, будет переиначена, а её носитель объявлен еретиком, в случае Лены Бессольцевой — скорее ведьмой. И совершенно по-средневековому буквально сожжён на костре.


Кадр из фильма «Чучело», реж. Р. Быков, 1984 г.

Быков расставил приоритеты в конфликте социума и ухода в частное, личное через пейзаж и энергетику. Осенний Речной вокзал, бывший монастырь — это широкоэкранный гобелен, на котором появляются фигурки героев. И Лену с дедом этот гобелен в их брошенности, выключенности из суеты, безделье обнимает — он с ними одной крови. А активные Ленины одноклассники скачут по нему со своими понятиями, как черти с вилами: акт социализации нарушает транс гобелена, выглядит как акт агрессии. Этого и не могли почувствовать начальники — что не так? Они привыкли формулировать «за» и «против» исходя из ситуаций, диалогов. Пейзаж — вне сферы их понимания. Они не уловили, кто и что так настойчиво ратует в фильме за уход из социума, практически — в монастырь частного уединения.

Конечно, у того же Тарковского эта тема цвела белым цветом: в «Сталкере», когда Кайдановский зовёт жену уйти жить в Зону: «Там вас с Мартышкой никто не обидит», в «Зеркале», где лирический герой вообще-то весь фильм лежит лицом к стене, раздражая тем самым родных и озадачивая врачей. Но у Тарковского этот конфликт был помещён в абстракцию — фантастики или внутреннего монолога художника. Здесь была совершенно осязаемая школьная реальность — 82, с песенкой про «Старинные часы» и идиотскими причёсками 80-х. Но фильм о жестокости подростков — это скорее даже воспитательное что-то, полезное. Что же в нём не так? Усечь, через пейзаж, что это фильм о самоудалении из социальных связей, которое порицает любой режим, а тем более — советский, где была статья за тунеядство, начальникам было не под силу. Особенно учитывая, что за Быковым-режиссёром тянулся шлейф «детского», тоже — социальная маска. Значит, кино про школу…

Вот когда Быков снимался у других, «взрослых», — тем фильмам частенько приходилось отправляться на полку. У того же Тарковского всё под тем же осенним дождём он скоморошничал в «Андрее Рублёве» — и фильм вышел спустя пять лет после создания только чудом, потому что вышла путаница, и показали, так ещё и наградили в Канне, и факт ареста фильма в СССР мог вызвать ненужную антирекламу тогдашнему режиму. А вот «Комиссара» (1967), где Быков сыграл еврейскую трагедию, весьма не к месту, в год израильской агрессии на Синае, слили так надсадно, что в перестройку его пришлось собирать по кускам, чтобы выпустить. И не в меру человечного его партизанского командира из германовской «Проверки на дорогах» (1971) публика тоже узнала лишь 15 лет спустя, после XXVI съезда.

Кадр из фильма «Андрей Рублёв», реж. А. Тарковский, 1966 г.

Для тех, кому 40+, Быков — это не они, не трагические клоуны-малоростки, а, конечно, в первую очередь «Лаб-диба-диба-ду-дай», великолепный прогул Буратино в компании деклассированных элементов, Кота и Лисы, гордо несущих по ресторанам и кабакам свою деклассированность как знамя (в фильме 1975 года). И совершенно не жалок, а очень даже приятен в своей трусости охотник из «Красной шапочки» (1977) — ведь он не застрелит милых нам волков. Как и не выговаривающий пол-алфавита логопед из «По семейным обстоятельствам» (1977) — гораздо интереснее, чем доктор, который из тебя всю душу вытрясет, а этот сам веселит пациента. А когда Быков забрался в советско-индийского «Али-Бабу» (1979) и надавал по роже красивейшей диве Востока Зинат Аман после того, как она исполнила бессмертный диско-хит Р. Д. Бармана «Хатуба» («Кубок»), то и там он в роли своего правителя, держа для пафоса голозадого, как принято в Индии, мальчишку и произнося духоподъёмную речь, посреди неё не выдерживает и в середине лихо закрученного предложения узнаваемо-обаятельно просит кого-то из толпы: «Ребёночка подержите, пожалуйста».

Может, и очень даже хорошо, что его мажущих мимо социума героев мы сперва узнали не в трагической их ипостаси, а вот в такой самозабвенной, лихой, бесстыжей. Он заражал нас радостью жить мимо. Как летел мимо рамки кадра почти к нам под ноги его Бармалей в «Айболите-66» (1967) или кошки в «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» (1975) — Быков первым учёл особенность широкоформатного кино (про которое в «Айболите» даже спели песенку) вмещать в себя все прочие форматы кадра, потому что широкоформатная картинка будет больше их всех, а следовательно — снимать основное действие в них, а когда надо — неожиданно лить за кадр воду (в пространство, доступное только широкоформатной рамке) или сбрасывать туда кошек.

Он не только сам пропагандировал эту жизнь мимо кассы, не только снимал кино мимо рамки, он создавал целых «мимо-звёзд», вроде Семёна Морозова, нашего комического Джеймса Дина, который впервые заладил свою фирменную нехочуху именно у Быкова, в «Семи няньках» (1962). И Быков, его образ, остался в нас зерном этой возможности всё же прожить жизнь мимо, мимо масок, мимо заведённого порядка — как, уплыв, когда пошла навигация, навсегда с тверского Речного вокзала на «Москвиче», всё же осталась, и тоже навсегда, в классной комнате своих мучителей девочка-чучело на подаренном её дедом школе портрете её великолепной прабабки, похожей на Чучело как две капли воды, но совершенно не страдавшей от этого, а напротив — приобретавшей значительность в нарядах и на холсте ушедших неспешных веков.