18 March

Я люблю Лимонова, потому что

Зинаида Пронченко
автор
Зинаида Пронченко

Зинаида Пронченко — на смерть поэта.

Странно начинать текст in memoriam, плач на смерть поэта с местоимения Я. Но не в случае Лимонова — он бы одобрил. Он сам так всегда делал. Любой человек, любое событие были отправной точкой на пути к нему гениальному. В Лимонове важен Лимонов, а не эпоха, политическая идея, таинство искусства или полнота жизни.

Я люблю Лимонова, потому что из сильных чувств выше всего ставлю ненависть. Сколько себя помню, мне всегда хотелось ненавидеть. Своё я, конечно, но больше остальных, а также страну, судьбу и вечно немое небо. Лучшей компании для этого контрпродуктивного занятия, чем Лимонов, трудно представить. Даже Селин с Буковски не годятся, оба слишком отвлекались один на пьянство, другой на демонов, да и вообще в сравнении с Эдуардом Вениаминовичем слабаки, ведь к концу жизни всё чаще впадали в гуманизм и прочие неуместные нюни.

Лимонов не отвлекался ни на что, ну, может, на баб, но и они не являлись полноценными героинями его романов, ибо и в жизни частенько тянули только на второстепенных персонажей. Исключение составила Медведева, исключительности отталкиваются, оставляя шрамы на сердце, след в литературе.

Лимонов был всегда собран, хоть и на взводе, всегда свеж, навеки юн, даже в 77, даже, как сегодня ясно, после смерти, он же наш Холден Колфилд, с единственной разницей — его заботили не утки в Сентрал-парке, а когда Россия будет свободной. С читателем он говорил глаза в глаза, обращаясь на ты, обрушивая на мир, без предисловий, без соблюдения приличий, всю свою беспримесную подростковую ярость. Никакие культурные коды и общественные иерархии не выдерживали этого напора: Джон Леннон, Иосиф Бродский — он видал их в гробу задолго до того, как они там очутились. Мужчин Лимонов разделял на комбатантов и врагов, женщин — на любимых и прочих. С гениями общался через годы и расстояния, через головы посредственностей, через губу. Гений гению не товарищ, а соперник, ибо даже в вечности следует расширять пространство борьбы.

Последние годы Лимонова стали меньше понимать даже те, кто пытался им интересоваться. Яркий пример — интервью Дудя, задававшего не те вопросы и не тем тоном. Сменилось поколение, и планету заполнили люди, которые почти ничего не знают о ненависти, не догадываются, что она и есть perpetuum mobile и как важно быть злым и непримиримым. Особенно в России, славящейся дураками. Только они добрые, и доброта их вредная.

Кто знал и понимал, давно лежит в земле. Часто далёкого иностранного государства. Потому что жизнь носила Лимонова по свету, как если бы не Бог, не Чёрт, а Жюль Верн придумывал маршрут. Впрочем, придумывал сам Лимонов, на то он и автор, Писатель. В какой-то момент показалось, что он забыл про свои прямые обязанности — писать, происходящее вокруг требовало его вмешательства. Но, к счастью для русского мира, не того, который антилиберальный, а того, который читает по-русски, он нашёл время для новой книги, для прощального подарка. Старик путешествует теперь без нас и, может быть, впервые смотрит на всех и вся с великодушием.

С возрастом становится ясно только одно — жить страшнее, чем умирать. Страшно жить впустую, зря. Ещё страшнее жить во имя. Лимонов жил во имя борьбы. С порядком вещей, с состоянием умов. В борьбе самый главный страх — не сдаваться, как бы ни был велик соблазн. Как бы ни желали тебя к этому принудить третьи лица или обстоятельства. Мир никогда не хотел Лимонова, не хотел он и многих героев его книг. Это его, мира, право. Тем более что и Лимонову стали неинтересны признание и слава. Появились другие заботы — защищать тех, кого сторонятся даже омбудсмены, хулиганов, не поддающихся перевоспитанию. Но что-то подсказывает, что, в отличие от Лимонова, мир не честен сам с собой. Искренняя ненависть, может быть, граничащая с отчаянием, того, кто долгие семьдесят семь лет шёл против всех, она важнее хороших манер или правильных политических взглядов. Добропорядочные люди любят читать про похождения недобропорядочных. На фоне чужих безумств свои проступки кажутся не такими тяжкими, своё ничтожество — не таким однозначным.